Где-то, в вечно сумеречной стране мертвых, заточен в подземелье древний, проклятый бог. Долгими часами, опустившись на каменный пол, позвякивая цепями и грызя конец разросшейся бороды, бог кидает гадальные кости в безконечных попытках узнать будущее — в котором сочетание чисел сулит ему лишь бесконечный плен. Но и предсказав однажды удачу, древний бог больше не верит своим пророчествам. С проклятьями, больше похожими на причитания, он бросается на жесткое ложе, пытается уснуть — и тогда, взмахнув черными крыльями, в его сон вторгаются Эринии, злобные твари, рожденные в стране Ночи из первой крови, пролитой на заре времен. Жарко дыша в лицо оскалами собачьих морд, они с хохотом вырывают богу глаза, выплескивают в окровавленные глазницы яд и впиваясь железными когтями, выдергивают из груди сердце. И древний бог просыпается от собственного крика.

К вершинам гор идут четверо — два бога и два демона. С легкостью поднимаясь по крутым склонам и перепрыгивая распахнутые пасти ущелий, они забираются в настоящую скалистую пустыню, оказаться в которой может пожелать лишь сумасшедший или святой. Цепляющие вершины гор облака повисают над их головами. Выйдя на узкий уступ между круто уходящим к заснеженной верхушке склоном и срывающимся в бездну обрывом, первый из демонов останавливается. — Здесь! — говорит он. Слышен звон цепей. — Хорошее место, — произносит озираясь один из богов. — Здесь наверно удобно размышлять о вечности. — Она твоя, — говорит демон. — И у тебя должно хватить времени на размышления. Исполняй свой долг, кузнец. Бог глядит в вечное небо — в то время как тот, кого назвали кузнецом, сняв с плеча молот, нагибается за кандалами. Слышен грохот могучих ударов. — Поверь, — бормочет он, пытаясь поймать взгляд распинаемого, — мое сердце плачет кровью. — Глупо заискиапть перед проигравшим, — бросает демон. — Или ты хотел бы быть на его месте? — Мы видим то, на что нельзя смотреть глазами. — Я вижу лишь, как страдает мой враг! Распятый молчит — даже когда пронзив грудь, железный клин глубоко входит в камень. Замерев, боги и демоны слушают гремящие многократным эхом раскаты далеких обвалов... Наконец, найдено место последней цепи. — Дело сделано, — говорит Гефест. — Уйдем. — Оставайся же, титан, — изрекает демон. — Ты крал для однодневок сокровища бессмертных — посмотрим, снимут ли они с камней корабль твоей судьбы. Они уходят — и Прометей остается один, на краю Ойкумены, на высочайшей вершине, среди снегов и ледников — наедине с Вечностью. Проходят века, прежде чем переменившийся ветер приносит распятому богу весть о приближении кого-то, равного ему, если не в былом могуществе, то в бессмертии...

На земле Эллады, в долине, прилегающей к предгорьям Олимпа, двое безнадежно отставших от пьяной свиты Диониса сатиров видят из леса раздевающуюся на берегу озера девушку. В черном звездном небе горит диск полной луны. Сатиры подглядывают, устроившись в прибрежных кустах. Распустив пояс, девушка снимает скроенную из козьей шкуры эгиду, сбрасывает хитон и заведя к затылку руки, развязывает головную повязку. Оба сатира, завороженные растущим желанием, неотрывно следят за ней. — Боги! — говорит один, почесывая волосатую ногу. — Воистину, она не уступит Афродите! Может это и не так, но второму не приходит в голову это оспаривать. Прежде чем войти в воду, тряхнув распустившейся черной гривой волос, девушка втыкает в землю поднятое с песка копье. Сатир вдруг сбивается на торопливый испуганный шепот:

— Слушай, я узнал ее. Это Афина! — Что?! Приемная дочь Зевса? — Мы кажется чуть не влезли в неприятности. Довольно взвизгнув, девушка скрывается в воде. — Ерунда, — говорит второй сатир. — На, запей свой испуг. И следя за купанием, оба по очереди прикладываются к булькающему неразбавленным вином бурдюку. — Нет, правда, — испуганный настойчив. — Это она. Никому неизвестен ее истинный отец. — Иные рассказывают байку о рождении из головы Зевса. — А также материнстве Метиды, отцовствах Итона, Паланта... — ...или Посейдона. Сам знаешь, чего стоят такие рассказки. Пока что ничем божественным она себя не проявила. — Не считая того, что она божественно хороша! Следует заполненная бульканьем пауза. — Зевс, говорят, к ней весьма привязан. Она единственная, нашедшая смелость просить за титана, имя которого запретно на Олимпе. — Ты о Прометее? Он по прежнему распят. — Но и Афина ничем не наказана. — В конце концов, женщина — она всегда женщина. Говорят что преемница Зевса до сих пор девственна. Не стоило бы нам научить ее главной радости жизни? —?! — Потом, поняв, она будет даже благодарна. — Безумец... А Зевс? — Для них все сатиры на одно лицо. И пусть она познает любовь, стоя треножником. А темнота? — сатир глядит на ясную луну. — В конце концов, у нас с тобой есть маски. Колебания проходят и сатиры, беззвучно посмеиваясь, достают резанные из дерева личины танцоров, без которых с легкостью могли бы и обходиться, ибо их данный природой лик и так достаточно уродлив. На взгляд человека, по крайней мере. На плешивых, сморщенных в вечной гримасе головах торчат крохотные, как у ягнят, рожки, а конские хвосты, выдавая плохо сдержанное возбуждение, то и дело хлещут по животам и ничем не прикрытым бедрам. Булькая бурдюком, сатиры дожидаются конца купания. — Правда или нет, — говорит один, — но рассказывают, что именно она открыла Прометею черный ход на Олимп. — М-м-м... Зачем? — Будто бы приглашая на свидание. — Гм... — сатир ехидно скалится. — А не сам ли Зевс пустил этот слух? В истории с титаном он бы его неплохо оправдал. Лучше чем анекдот про розыгрыш с мешком костей. — И байку про кражу огня. — Она самая странная из всех. — Дионис говорил как-то... — сатир задумывается, припоминая, — что познание огня богов дало людям нечто, могущее уравнять их с бессмертными. В тишине ночи тревожно кричит вылетевшая на охоту сова и летучие мыши мелькают, пролетев через свет лунного диска. — Не знаю, что это могло быть, — слышится бульканье. — Сколько веков прошло — люди те же. Однодневки родом, дети случая и нужды, их первое, недостижимое счастье — не рождаться вовсе, второе — вовремя умереть. Вакх любит шутить — с теми, кто внимая ему, хлопает ушами. Разве можно верить Вакху?! — Но ты же не будешь отрицать, что Прометей много возился с этими игрушками богов? — Но чтобы из-за них сцепиться с богами Олимпа... Значит, он просто-напросто свихнулся. Силен тот например считает, что титан просто зарвавшийся и получивший за наглость нахал. — Наказание, согласись, сурово даже для нахала. А? И почему его просто не убили? — Пан говорил... — Да, что говорил Пан? — Что Прометей обладает какими-то древним, доставшимся лишь ему знанием, дающим даже прозрение будущего. Как-то еще воспользуется таким подданным повелитель мертвых? — Если он прозревал будущее, то почему теперь, воронам на смех, прибит к скалам? Бульканье бурдюка заменяет ответ. — А я всегда считал, что все эти рассказки суть лишь неловкие предлоги. Нужно было убрать самого опасного из отпрысков старших ветвей Уранидов. Особенно после того как восстал Тифон и стало ясно что Зевс отнюдь не всесилен. — Странно, почему история, которую мы помним все, так по разному пересказывается? — Созвучны лишь эпитафии мертвым. Значит она чем-то задевает всех нас. — Но чем? — Живи настоящим. Глянь-ка лучше на нашу богиню. Кажется, она выходит... О боги! — сатир кривляясь беззвучно смеется. — Я горю священным огнем! — Я тоже! Какая грудь! — Какие бедра! — Идем, а то она первая доберется до копья. — Какого? Хихикая и надевая маски сатиры выскакивают из кустов. Замерев на кромке воды девушка не высказывает ни страха, ни удивления. Не закрывшись, она стоит неподвижно и когда сатирам остается пара шагов, поднимает руки. Движения ее хлестки, как выпады змеи. Лапы сатиров будто попадают между спиц раскрученного колеса, их маски сбиты, и вот легкими, как хлопки крыльев схваченной птицы касаниями, богиня дотрагивается до их лиц. И они слепнут. Навсегда.

Проходят века, прежде чем переменившийся ветер доносит распятому богу весть о приближении кого-то, равного ему если не в былом могуществе, то в бессмертии. Принесенный крылатыми сандалиями, бог Гермес усаживается на уступ. — Здравствуй, сын Эвримидонта и Фемиды! — улыбаясь, говорит он. — Здравствуй, сын Зевса и Майи! — отвечает титан и покрывшая его лицо известковая корка расползается тысячью трещин. — Если ты явился за моей душой, то очень поторопился. Я еще не собираюсь в Долину Теней. — На сей раз я не проводник, а гонец. Великих богов интересует, как проходят твои размышления о вечности. — А великим богам не интересно, что я думаю о справедливости и возмездии? Юношески безбородое лицо Гермеса расплывается в улыбке. — Великим богам интересно все. Например, вынес ли ты правильный ответ из преподанного урока? — Я догадывался о нем заранее. — Не твоя ли собственная строптивость довела тебя до этого ничтожества? — Ваше пресмыкательство перед Зевсом его не стоит. — Власть над миром и величие Олимпа уступают твоему прозябанию? — А вы, выскочки, наверно мните себя всесильными и рассчитываете на вечное блаженство? На моих глазах пали в пыль два тирана — падет и третий. Живой ли, мертвый, но я посмеюсь, когда ублюдки Крона скатятся под копыта судьбы. Гермес похлопывает по колену перевитым лентами золотым жезлом. — Ты сам заговорил об этом. Все считают тебя обладателем каких-то великих пророческих знаний. Я-то допустим так не думаю, особенно видя тебя здесь. Но другие, сохраняя к тебе уважение... Следует пауза. — Перестань хитрить, — говорит Прометей, — со мной это не пройдет. Вы наверно пытались прозреть грядущее? На чем вы гадали — по полету птиц, по падению камешков, по завиткам бычьей печени? Гермес легонько покусывает губу. — И по ним тоже. Какая-то темная угроза, очень медленно, но неотвратимо надвигается на могущество олимпийцев. Знамения, к сожалению, очень темны и запутанны. — Еще бы! — звякнув цепями распятый бог впервые за века смеется. - Стоит ли такое пророчество выпущенной птицы, брошенных камней и вспоротого бычьего брюха? Да последний осел поймет, что все, имевшее начало, рано или поздно найдет свой конец. И тем более власть — чья бы то ни была! — И у тебя есть мнение, что это будет, сын Фемиды? Прометей улыбается:

— Во всяком случае, я догадываюсь. — Быть может, поделишься своей догадкой? — Зачем? — Твое упрямство не близит свободы. — Разве я о ней просил? — Ты упиваешься позором своих мук? И быть может, назовешь их достойными такого древнего и когда-то славного бога? — Просто опьянен! И всем вам желаю такого опьянения. — Значит, ты болен, вор огня. — Если ненависть — болезнь, то да, бог торгашей и лгунов! Вспомни, чем мне обязаны Крониды! И как мне заплачено? — Тебе больше нечего сказать? — А что ты хотел услышать? — Ты стал упрямей и злей. — А ты и вовсе не изменился. Некоторое время они молчат. Усмехаясь своим мыслям, Гермес щурясь разглядывает предзакатные небеса. — Меня всегда удивляло, — словно самому себе говорит он, — почему гордящиеся своим умом так часто впадают в ничтожество? — Разум предполагает знание причин и следствий, — говорит титан. - Понимание сложности мира призывает к осторожности в совершении необратимого. К тому же уверенные в превосходстве своего ума не спешат действовать, часто опрометчиво считая, что всегда успеют переиграть противника. Ничтожества же, сомневаясь в себе, торопятся их опередить и не оставить шансов. Можешь захватить с собой это знание. — Взгляни-ка Прометей, — говорит Гермес. — Видишь ту небольшую точку в разрыве облаков? — Я заметил ее давно. — Это орел, — Гермес улыбается. — Двойник стерегущего небесный трон. Птица будет навещать тебя каждый день. Передумаешь — и она послужит вестником. Но кормить ее придеться твоей печенью. На чудо не рассчитывай путь сюда открыт лишь мне, Гефесту и демонам Зевса. Имя же твое преданно забвению. Думай, титан. Впереди — вечность. Махнув ладонью, Гермес ступает в пропасть. Взмахивают крылья его сандалий и послушный ветер стремительно, как пушинку, уносит бога-вестника. Тень орла заслоняет солнце. Потом свет снова бьет в лицо и Прометей видит огромную птицу усевшейся в своих ногах. Наклонив голову, она сверлит его немигающим глазом. Потом взъерошивается и принимается деловито расклевывать кожу. И тогда, впервые, бог кричит.