Сначала я проиграл копейку, потом еще четыре... Проиграв, я решил отыграться. Это обошлось мне еще в пять копеек. Игра продолжалась в долг.

Доведя его до тридцати копеек, Петька Черенков отказался продолжать игру — как раз в тот самый момент, когда я особенно остро почувствовал близость победы.

— Отдам! — кричал я.

Но сумма была так велика, что дальнейшее увеличение делало ее призрачной. Кроме того, Петька боялся своей совести.

Домой я возвращался невеселый. Как хорошо было утром, когда я шел в школу! У порога в класс ноги вытирал, а дежурный Витька Яблочкин кричал: «Сильней три, не пущу!» Какой он все-таки хороший, этот Яблочкин. И даже после двойки за диктант все было хорошо... А теперь?.. Что же делать теперь?! Оставалось одно — ждать воскресенья, когда мне давали деньги на кино.

Придя домой, я уселся за письменный стол, достал диктант и с грустью занялся работой над ошибками. Вооружившись бритвой, я соскабливал красные пометки учителя, после чего подписывал те же исправления своей рукой. Остались какие-то три-четыре ошибки, когда позади вырос отец. Некоторое время он с интересом рассматривал мои труды, а потом спросил:

— В кинотеатрах уже идет «Броненосец Потемкин»?

— Да! — ответил я.

— Это замечательный фильм,— продолжал отец.

— Да... Отец кивнул:

— Ты его не увидишь.

«Броненосец Потемкин»... Все завертелось перед моими глазами... «Броненосец Потемкин»... Неужели я никогда не увижу этой картины?

И только потом до меня дошло самое ужасное: я потерял единственную возможность расплатиться с Черенковым.

— Принес? — спросил он меня на следующий день.

— Забыл! — соврал я.— В понедельник обязательно принесу.

Черенков нахмурился.

— У меня тут булка,— сказал я, открывая портфель.— Хочешь?..

— Давай! Но смотри: в понедельник чтоб принес! Теперь я все свои надежды возлагал на следующее воскресенье.

— Принес? — спросил Черенков в понедельник.

— Нет,— промямлил я.— Да ты не беспокойся... Просто я еще двум должен: одному двадцать копеек, другому пятнадцать... Но и мне должны пятьдесят копеек...

— Ну, смотри, — прошипел Черенков, — последний срок — завтра! Давай булку.

— Сейчас, сейчас...

И я поспешно протянул ему белую сдобную булку. Петька жадно вонзил в нее зубы и поморщился:

— Черствая.

На большой перемене все высыпали во двор:

— Чур, не я! Чур, не я!

— Чур, не я! — крикнул я.

— Я тебе покажу «чур, не я»! — заорал Петька.— Пошел отсюда!..

— Катись! — поддержали его дружки, Палкин и Комков.

— Да я только немножко...

— Тридцать копеек отдай сначала!

Лицо у меня запылало. Но еще унизительней было повернуться и уйти. И я стоял неподвижно и смотрел на игру. Вот Димка догнал Витьку Кошкина, а Витька догнал Саньку Сергеева, а Санька... «Ты получишь, Петька, свои тридцать копеек,— думал я.— И я снова буду свободным».

Наступил вторник, и я снова почувствовал себя уже бодрее: скоро воскресенье... Потом я вспомнил злые Петькины глаза, булку, которую он назвал черствой, и мне опять стало тоскливо. Когда перед уходом мама хотела сунуть в портфель булку, я попросил положить в нее колбасы.

На этот раз Петька не стал спрашивать про деньги. Он сразу все понял и сначала протянул руку:

— Булку!

Торопливо я открыл портфель. Скорее, скорее!.. Бери, Черенков, ешь... Десять, двадцать булок!.. Только не проси, только подожди...

Булки в портфеле не было. Я пошарил в соседнем отделении — пусто... Петька между тем переминался с ноги на ногу. Я лихорадочно рылся в книгах, перебирал тетради; я высыпал содержимое портфеля на пол и долго тряс его, похлопывая по дну. Я проверил карманы, я залез в парту...

— Где булка?! — закричал Петька.

— Тут была,— растерянно шептал я,— она с колбасой была...

Сообщение о колбасе привело Черенкова в бешенство. Он процедил:

— Теперь не обижайся.

После уроков я собрал учебники, вышел на улицу и медленно огляделся. Я давно приготовился, но все-таки вздрогнул, увидев их. Они стояли в углу, под деревом: Черенков и еще кто-то. Издали не было видно.

Я повернулся и пошел к ним в угол; я не хотел, чтобы за мной гнались.

Теперь я разглядел второго. Это был Молотков из пятого «Г», известный на всю школу своими кулачными боями.

— Вот он,— сказал Черенков,— проиграл тридцать копеек и не отдает.

— Избить надо! — устало вздохнул Молотков.

— Я тебя предупреждал,— злорадствовал Петька.

— Он тебя предупреждал? — спросил Молотков. Я кивнул.

— Избить! — словно разрешив последние сомнения, сказал Молотков. На длинных, худых его руках свисали угловатые чернильные кулаки. Он медленно поднял один из них, с профессиональной заботливостью сжал и разжал его, что походило на смазку оружия перед боем, и сказал: — Сейчас я тебе ка-а-ак...

— Не нужно,— прошептал я,— завтра я принесу.

— Врешь! — крикнул Петька.— Ты уже сто раз обещал!..

— Быстрее! — поморщился Молотков.— Мне к двум часам у моста надо быть. Я должен там драться с Плиткиным из шестого «А».

В Петьке что-то шевельнулось.

— А если не принесешь?

— Конечно, не принесет! — воскликнул Молотков. Я молчал.

— Он еще думает! — закричал Молотков.— Нет, ему обязательно нужно дать!

И все-таки я получил отсрочку — до завтра. Но где же взять деньги? Как быть?

После долгих мучительных раздумий я решил продать чернильницу. Буду макать на задней парте. Я долго мыл свою старую, облупленную чернильницу. Я тер ее щеткой, скоблил, обтирал; я налил в нее свежих чернил и заткнул пробкой.

Вскоре я был уже у Мишки Карпухина. Два дня назад он потерял чернильницу.

— У тебя нет чернильницы,— сказал я,— вот, бери...

— Ну что ты! — замахал руками Мишка.— Я и так обойдусь... Не нужно...

— Нужно,— сказал я,— еще как нужно! Бери! За тридцать копеек бери.

У Мишки выкатились глаза.

— Да ты что! В магазине новая девять стоит.

— Девять? — вздохнул я.— Слушай, Мишка... Купи... Она без волосков... и с пробкой... Купи за двадцать...

Мишка решительно закрутил головой.

— Стой, Мишка,— сказал я,— стой... Это очень хорошая чернильница. Со второго класса я пишу из нее. Слышишь? И никогда не отдал бы! А тебе отдам, за пятнадцать копеек.

— Нет!

Домой я пришел вечером. Теперь я знал, что мне делать. Оставалось только одно.

На кухне было тихо. С минуту я прислушивался, потом, осторожно ступая, подошел к вешалке, где висел пиджак отца и засунул руку в карман.

«Вот получу на кино и назад положу,— успокаивал я себя.— Мне много не надо... мне тридцать копеек надо...»

Я принялся лихорадочно отсчитывать: пять да пять, да еще десять...

В комнате что-то изменилось. Я дернулся, как подстреленный,— в дверях стоял отец. Монеты со звоном запрыгали по гладкому полу.

— Покатились,— прошептал я,— покатились... Отец шагнул ко мне.

— Нет... нет... ты не думай... Я одолжить хотел...

— Так ты еще и лгун?!

— Я не лгун! — закричал я.— Я проиграл Петьке тридцать копеек! Играть нельзя! А я проиграл!.. Последний срок — завтра!.. И меня ни во что не принимают играть... И я не знаю, что мне делать!.. А в воскресенье тридцать копеек на кино... возьми себе... И я... нет, не я... я...

Отец молча смотрел на меня.

Потом он тяжело шевельнулся, вытащил руку из кармана и протянул мне тридцать копеек. Я заплакал.