— А-лик!..

Теплое сентябрьское солнце заливает комнату. Алик стоит у стены, за высокой спинкой кровати. А со двора — дружный ребячий крик:

— А-лик!..

Алик опускает голову и понуро бредет к дверям. На крыльце толпа ребятишек. Лицо Алика бледно и серьезно.

— Я не выйду,— говорит он,— я наказан.

«Ваш сын улыбается на уроках арифметики. Примите меры!» Вот и вся история. С такой запиской далеко не уедешь.

— И надолго тебя? — сочувственно спрашивает Костя, худенький мальчик с веснушчатым лицом.

— Не знаю,— вздыхает Алик.

— Мне всегда говорят, на сколько наказывают,— продолжает Костя.

— А мы вот тут в казаки-разбойники хотели играть...

— В казаки-разбойники? — Лицо Алика вытягивается еще больше.— Это как тогда?..

— Как тогда...

Алик долго молчит, потом поднимает голову и говорит:

— Кричите... кричите громче!

Дома все по-старому. Папа в кресле, читает газету. Сгорбленный, стараясь не смотреть по сторонам, Алик пробирается за спинку кровати.

Здесь все так знакомо. И выцветшие обои с причудливым рисунком, в котором, приглядевшись, можно увидеть смешные рожицы, и сломанная плитка желтого паркета... А впереди, прямо со стены, смотрит из рамы Аленушка. Она сидит у воды, среди притихшего леса, и, когда глядишь из угла, у нее всегда особенное выражение. Очень грустное и доброе...

— А-лик!..

Молодцы! Здорово кричат. Особенно Костя. Это настоящий друг. Кричат, зовут его... Они все с одного двора, и все хотят, чтобы он вышел. А он — Алик искоса смотрит на папу,— он не хочет... Ему главное — что в газетах пишут. Ладно, пускай... Он, Алик, не будет просить...

— А-лик!..

Кричите! Кричите громче!.. Пускай все слышат... Все!.. Только папа не слышит...

— Вот видишь,— говорит папа, не поднимая глаз от газеты,— все гуляют, а ты должен дома сидеть.

«Дома должен сидеть!..— думает Алик.— Сам засадил, а теперь... Ну ладно. Я не прошу. Читай, читай свою газету».

— А кто виноват? — добавляет папа, складывая газету пополам.— Ты же сам и виноват.

«Конечно, я виноват. Кто же еще может быть виноват?.. Я всегда виноват...»

— А-лик! А-лик! А-ли-иик!..— Кто-то захлебнулся. Последние отчаянные усилия.

— Скажи им, что не выйдешь,— строго говорит папа.— Целый час уже кричат!

Алик медленно идет к окну. Он знает, что надежды на прощение нет, и все же ему очень тяжело и горько сейчас.

Вот и окно открыто. А за окном ребята. Здесь и Костя, и Нюрка, и Петька... Эх! Если бы его выпустили!.. Он бы тоже играл в разбойников. И Нюрка бы кричала: «На помощь!..» А они похитили бы ее и мчались бы, мчались... Вот уже и ноги устали, и трудно дышать, но они все равно бы мчались. Такой это был риск!.. И, может быть, даже связали Нюрку...

Алик чуть не заплакал.

— Ребята... ребята, я не выйду, ребята...

За окном молчание. Ребята не уходят; тесно столпившись у клумбы, они словно ждут чего-то. Алик тоже не уходит. Его лицо в лучах заходящего солнца — лицо узника, заглянувшего за решетку.

— Не выйдешь? — спрашивает Костя.— Почему?

— Меня наказали!

— А ты попроси.

— Нет,— вздыхает Алик,— гуляйте без меня...

И снова продолжительная пауза. Тогда папа откладывает газету и тоже подходит к окну:

— Алик наказан и не выйдет сегодня.

— Дядя Коля, пустите его! — просит Костя.

— Дядя Коля! — подхватывает хор голосов.

— Простите! — тянет Костя.— Он больше не будет...

— Не будет! — дружно вторит хор.

— Нет,— говорит папа,— никуда он не пойдет. Костя жалобно смотрит на него и снова вытягивает шею:

— Дядя Коля, а дядя Коля!..

— Ну, дядя Коля! — настойчиво взывает хор.

Только Юрка, босой и лохматый Юрка, молчит. Он живет где-то на другой улице и пришел издалека, чтобы поиграть в разбойников. Юрка не знает папы Алика и стесняется просить. Он, может, больше всех хочет поскорее начать игру, но молчит и лишь изредка нетерпеливо почесывает одной босой ногой другую...

— Лучше и не просите,— говорит папа решительно.— Вот когда будет вести себя хорошо, тогда другое дело...

Ребята растерянны. Над широким подоконником одиноко виднеется печальное лицо Алика.

— Дядя Коля-а-а!!

Все вздрагивают — так неожиданно врезается в тишину этот протяжный крик.

— Дядя Коля! — широко раскрыв рот, Юрка кричит хриплым, простуженным басом. Не в силах больше переносить томительного ожидания, он все-таки решился на этот отчаянный поступок. Почувствовав всеобщее внимание, Юрка морщится и ожесточенно чешет ногу.

Папа с трудом прячет улыбку. Но ребята сразу замечают ее и тоже улыбаются...

— Ха-ха-ха! — смеется Костя.— Вот это Юрка!.. Как паровоз!..

Ребята улыбаются, то и дело поглядывая на дядю Колю, подмигивают, толкают друг друга. Алик смотрит то на ребят, то на папу и тоже начинает робко улыбаться; правда, очень осторожно, чтобы папа не подумал, что и он тоже радуется.

Но лицо папы уже бесстрастно, глаза серьезны, губы поджаты.

Костя с беспокойством вертит головой.

— Дядя Коля,— повторяет он,— вот это Юрка! Да?.. Но дядя Коля неумолим: он больше не отвечает и уже протягивает руку, чтобы закрыть окно.

— Мы в разбойников будем играть! — взвизгивает Нюрка. Маленькая, растрепанная, она смотрит с изумлением и укором, словно говоря: «Теперь ты понял наконец, что Алика надо выпустить?»

— Меня дома всегда жалеют,— говорит она,— всегда! Папа молча хмурится.

— Дядя Коля,— спрашивает Костя,— разве вам не жалко?..

У Алика, который до сих пор стойко держался, начинает дергаться подбородок. Он отворачивается и медленно, не оглядываясь, отходит от окна.

Петька, Нюра, Костя, растерянные и притихшие, смотрят на папу Алика. Никто уже не просит. Потом все поворачиваются и гуськом, неторопливо и с достоинством удаляются.

— В последний раз,— говорит папа, покашливая.— В последний... Иди!.. Но смотри, если еще раз...

Алик быстро вытирает глаза, кивает головой («Да, конечно... если еще раз...») и пулей вылетает во двор.

Папа облегченно вздыхает.