Глава 9

Когда, запыхавшись, я вбежал в школу, кругом уже было тихо. Опоздал.

Стараясь не шуметь, быстро-быстро сбрасываю пальто, цепляю на крючок вешалки. Она вся, в два ряда, забита шапками, шарфами; а вот и пальто Павлика. Все, все уже пришли. Подхватив портфель, взбегаю по лестнице, а где-то дальше, за спиной, уже чьи-то шаги и скрипят двери... Директор!.. И я высоко подпрыгиваю, перескакиваю через ступеньки, цепляюсь за перила — выше, выше... Наконец коридор, классы. Из-за плотно прикрытых дверей — сдержанный шум, и каждая дверь шумит по-своему. Из пятого «Б» — голос Ксении Петровны, из пятого «В» — Елены Сергеевны, а в пятом «Г» смеется Сергей Антонович. Веселый человек Сергей Антонович! И у всех у них голоса добрые, спокойные. А из нашего пятого «А» — Егор Степанович. Ну что за голос!.. Как будто он уже видит меня.

На секунду останавливаюсь у двери и, передохнув, вхожу в класс:

— Можно войти?

У карты стоит Рябов. Одного уже вызвали...

Урок, конечно, прервался, и все ребята, очень довольные, уставились на меня. Особенно доволен Рябов.

— А-а, Гарин? — Егор Степанович поворачивается ко мне и усмехается.— А мы уже думали, ты не придешь сегодня. Ну, садись.

Павлик довольно суетится, поднимает крышку парты.

— Давно урок начался? — шепотом спрашиваю я.

— Только что.

Разложив на парте учебник и дневник, достаю ручку. Вот беда — перо сломано.

— Павлик,— шепчу я,— перышко есть?

— Нету.

И в это время Люся Королева оборачивается и кладет передо мной новое перо.

— Пожалуйста,— одними губами говорит она.

— Спасибо,— отвечаю тихо.

А я и не просил ее, сама... Улыбаясь, я вставляю перо.

— Люсь, у тебя карандаш есть?

И Люся дает карандаш. Теперь она ничего не говорит, а только улыбается. Чего бы еще попросить?..

В косичках у Люси большой голубой бант. Выставив карандаш, я осторожно вожу им по шелковистой ленте — Люся не оборачивается, молчит. Павлик хитро посматривает то на меня, то на Люсю.

— К доске пойдет Гарин,— говорит Егор Степанович. Ну почему, почему я вчера не выучил географию? Ведь я мог раньше сесть за уроки. А разве я не мог выучить вечером? А утром?.. Как быстро и легко бы я выучил утром, на свежую голову. Встал бы полседьмого... даже без двадцати!

Забыл, забыл, все забыл.

— В нашей огромной стране,— медленно начинаю я,— стране...

Что же дальше-то?..

— ...огромной стране...

— А какие, Гарин, бывают равнины? — перебивает Егор Степанович.

— В нашей огромной стране очень много равнин...

— Так,— говорит Егор Степанович и задумчиво потирает руки.— Ну хорошо. Какие равнины называются плоскими?

— Плоскими... э... плоскими... Павлик отчаянно шелестит страницами.

— Плоских равнин очень много в Западной Сибири,— сказал я и обвел указкой Западную Сибирь.

Егор Степанович усмехнулся, встал, прошелся по классу.

Ну почему, почему я не встал полседьмого?

Молча смотрю я на карту — части света, голубые полушария. И прямо передо мной Африка, Египет. Синей корявой змейкой течет, извиваясь, Нил. «Привет тебе, Хапи»...

— Ну что ж,— вздохнул Егор Степанович,— рассказывай то, что знаешь.

...Когда я кончил рассказывать, он подошел к журналу и, низко склонившись, покачал головой:

— Троечка, Гарин.

Хорошо еще, что не двойка. А дома не скажу, потом как-нибудь.

Зазвенел звонок, Егор Степанович записал на доске задание и, свернув карту, ушел в учительскую. Началась перемена.

— Выходите из класса! — кричали дежурные.— Выходите!

Кто выходил, кто не выходил — спорили, шумели. Петька Харлашкин стул схватил и поставил его посреди класса.

— Кто перепрыгнет? Никто не прыгал.

— Боишься?! — крикнул мне Петька. И все посмотрели на меня. Люся тоже.

— Кто боится? — закричал я.— Я боюсь?! — и, разбежавшись, прыгнул через стул и вместе со стулом с грохотом полетел к стенке.

Сначала я ударился об стол, потом о подоконник, и трах — в окно... Стекло треснуло.

Ребята вскрикнули и вдруг все разом смолкли. Обернувшись, я увидел Софью Семеновну, нашего завуча. Крепко поджав губы и прищурившись, она смотрела прямо на меня.

— Сколько раз говорилось,— медленно и спокойно начала Софья Семеновна,— сколько раз говорилось, что на переменах все отдыхают в коридоре...— И, вдохнув побольше воздуха, вдруг прокричала: — Что в классе остается только дежурный!..

И все ребята тихо, по одному стали выскальзывать в коридор.

— А ты, Гарин, пойдешь со мной в учительскую.

И мы с Софьей Семеновной пошли в учительскую — впереди Софья Семеновна, я за ней. Мы шли по длинному широкому коридору, и все расступались перед нами; притихшие первоклассники испуганно жались по стенам...

В учительской было шумно: учителя, учительницы, знакомые, незнакомые... В углу, возле вешалки, разговаривал с Антониной Алексеевной Егор Степанович. Он стоял, упираясь указкой в пол, и покручивал глобус.

— Антонина Алексеевна! — Софья Семеновна подвела меня к вешалке.— Полюбуйтесь: ваш Гарин разбил в классе окно.

Антонина Алексеевна — наша классная руководительница.

— Подхожу я к классу,— взволнованно продолжала Софья Семеновна,— так вы знаете — такой грохот, будто потолок обрушился. Да кто же это, спрашивается, в классе через стулья прыгает?! Додумался!

— Эх, Гарин, Гарин,— покачал головой Егор Степанович. Сунул указку под мышку и отошел к столу.

— Ну, Гарин, что будем делать?..— сердито спросила Антонина Алексеевна.— По географии тройка, замечания, окно разбил...

Я молчал.

— Нужно вызвать родителей,— сказала Софья Семеновна, успокаиваясь.— Кто из ребят живет рядом с тобой?.. Сергеев?

Дверь в учительскую открывалась, закрывалась, снова открывалась. В щель то и дело заглядывали наши ребята.

— Сейчас же отойдите от дверей! — кричала Софья Семеновна, и топот стихал в глубине коридора.

Но через минуту снова появлялись знакомые лица, они улыбались, кивали, успокаивающе подмигивали. Сзади всех испуганно выглядывал Павлик.

Счастливые!.. И я смотрел в коридор, как во время болезни на улицу.

Очень скоро в учительской ко мне привыкли. Все уже знали, что у вешалки стоит Гарин из пятого «А» — окно в классе разбил. Стоит — ну и пусть стоит.

— Прямо не знаю,— говорила Елена Сергеевна,— что мне с Голубевым делать. Ничего не учит. Вот сегодня еще раз спрошу его — посмотрим...— Елена Сергеевна вздохнула и задумалась.

Голубев — это из пятого «Г». Его вызвать собираются, а он там, наверное, носится, ничего не знает...

— Пятый «Г» вообще тяжелый класс,— устало махнула рукой Софья Семеновна.

— Тяжелый, тяжелый...— И все учителя вздохнули.

— Развинтились,— бодро сказал Егор Степанович.

Но тут раздался звонок на урок, и все учителя стали разбирать журналы.

— Вы в пятый «А»?

— Да, да.

— А в «Б» кто?..

Один за другим они выходили из учительской, и в классах становилось все тише, тише... Наконец где-то наверху гулко захлопнулась последняя дверь, и я остался один во всей школе.

Лениво тикали на стене желтые деревянные часы, за высокой дверью с табличкой «Директор» было тихо. В углу под расшатанным стулом белел ящичек с мелом; над стулом висели таблицы — правила правописания. Среди них я узнал и наши.

И все это за вчерашний день, думал я. Очень нужно было в кино идти... Не пошел бы в кино, географию бы выучил, а географию бы выучил, тройки бы не было. Да и через стул, наверное, не прыгнул бы...

А ведь все могло быть иначе. Ну вот началась, значит, перемена... «Кто через стул прыгнет?» — кричит Петька. А я прохожу мимо, и хоть бы что — прямо в коридор. Ну, там, конечно, крик, беготня, Павлик рядом стоит. Мы бы с ним поболтали, ну, я его толкнул, он — меня. Тут и Рябов подскочил: «Здорово вчера, а?» Кино бы вспомнили...

И пошел бы я в класс на урок. И не было бы меня сейчас в учительской. Вот этот стол был бы здесь, и таблицы висели бы, и маятник так же отстукивал, а меня бы здесь не было...

Вот, подумал я, если будет такое время, когда все это плохое пройдет, подзову я к себе Павлика и Рябова, и постоим мы вместе точно так... И ничего мне больше не нужно.

Звонок — и тут же, где-то наверху, с треском распахнулась дверь, за ней вторая, третья... Школа зашумела.

В дверях показались Елена Сергеевна, Антонина Алексеевна, вернулась рассерженная Софья Семеновна; весело помахивая указкой, явился Егор Степанович.

И вдруг... своей обычной походкой, ни весело, ни грустно, вошел мой папа. Он поздоровался со всеми, улыбнулся Антонине Алексеевне и, повернувшись ко мне, мрачно блеснул глазами...

— Как же так? — возмущался папа, поглядывая то на меня, то на учительницу.— Как ты мог разбить окно! Да кто же тебя заставлял через стул прыгать?

«Действительно,— думал я,— никто ведь не заставлял»...

— И вообще,— огорченно рассказывала Антонина Алексеевна,— он хуже стал себя вести. Вчера на уроке с Харлашкиным разговаривал.

«Да я с ним больше и слова-то не скажу,— думал я.— Пусть пристает, пусть лезет... Не хочу! Кончено!»

В это время дверь отворилась, и в учительскую вошел Вовка Семин из пятого «Г», за ним шла его мать, а еще дальше — учительница. Остановившись у стола, он поднял голову, и мы грустно посмотрели друг на друга.

— Одну минутку,— спохватилась Антонина Алексеевна,— сейчас я принесу журнал.

Так я и знал! Сейчас папа узнает про тройку, да у меня там еще одна — давно уже...

— Папа, папа,— зашептал я,— у меня там две тройки, я их исправлю...

Домой мы идем молча. О чем нам разговаривать?.. Все ясно.

И опять эта улица, и этот угол перед нашим домом с помятой водосточной трубой. Опять семена, листья... Еще немного — и дожди, дожди...

Ах, лето! Утром встанешь, выйдешь во двор босиком — земля свежая, прохладная, кругом все зеленое, воробьи чирикают. Потом речка — лежишь, загораешь, травинку жуешь. С речки пришел, книжку почитал, снова во двор.

А дождь?.. Разве бывает осенью такой дождь? Когда на теплое лицо брызнет первая капля, а на крышах, будто сами собой, скачут темные крапинки. И вдруг как хлынет, польет, зашумит...

И снова солнце, снова ясно, и только теплые ручьи и радуга.

На углу папа остановился.

— Возьми.— И он сунул мне в руку ключ.— Вечером поговорим.