Мне попала соринка в глаз. Пока я ее вынимал, в другой глаз еще попала соринка. Тогда я заметил, что ветер несет на меня опилки и они тут же ложатся дорожкой в направлении ветра. Значит, в той стороне, откуда был ветер, кто-то работал над сухим деревом. Я пошел на ветер по этой белой дорожке опилок и скоро увидел, что это две самые маленькие синицы, гайки, сизые с черными полосками на белых пухленьких щеках, работали носами по сухому дереву и добывали себе насекомых в гнилой древесине. Работа шла так бойко, что птички на моих глазах все глубже и глубже уходили в дерево. Я терпеливо смотрел на них в бинокль, пока наконец от одной гаечки на виду остался лишь хвостик. Тогда я тихонечко зашел с другой стороны, подкрался и то место, где торчит хвостик, покрыл ладонью. Птичка в дупле не сделала ни одного движения и сразу как будто умерла. Я принял ладонь, потрогал пальцем хвостик — лежит, не шевелится; погладил пальцем вдоль спинки — лежит, как убитая. А другая гаечка сидела на ветке в двух-трех шагах и попискивала. Можно было догадаться, что она уговаривала подругу лежать как можно смирнее. "Ты, — говорила она, лежи и молчи, а я буду около него пищать, он погонится за мной, я полечу, и ты тогда не зевай". Я не стал мучить птичку, отошел в сторону и наблюдал, что будет дальше. Мне пришлось стоять довольно долго, потому что свободная гайка видела меня и предупреждала пленную: "Лучше полежи немного, а то он тут недалеко стоит и смотрит". Так я очень долго стоял, пока наконец свободная гайка не пропищала особенным голосом, как я догадываюсь:

— Вылезай, ничего не поделаешь: стоит. Хвост исчез. Показалась головка с черной полосой на щеке. Пискнула:

— Где же он? — Вон стоит, — пискнула другая, — видишь? — А, вижу, — пискнула пленница. И выпорхнула. Они отлетели всего несколько шагов и, наверно, успели шепнуть друг другу:

— Давай посмотрим, может быть, он и ушел. Сели на верхнюю ветку. Всмотрелись. — Стоит, — сказала одна. — Стоит, — сказала другая. И улетели.